За год Лютый никуда внедриться не смог, зато сменил пять псевдонимов. Какой у него сейчас, Дима не помнил. Жил суперагент недалеко от отдела, периодически – для конспирации – нажирался в стельку и залетал либо в «аквариум», либо в вытрезвитель. Основные средства на водку и жизнь добывались перетаскиванием ящиков в соседнем универмаге.

Дима был не первым опером, кому Коля предлагал услуги. Просто все остальные без лишних слов выставляли его за дверь («Ещё раз придёшь, конь педальный, отправим в дурку!»), а Дима по доброте душевной пригрел.

– Ты слышишь, Димыч. Я светанулся. Надо бы псевдоним сменить.

– Смени. Кто ты у нас сейчас?

– Памперс.

– Как насчёт «Олвэйз»?

– Не очень. Какое-то бабское имя.

– А «Нико-один»?

– Почему «один»?

– В следующий раз, когда засветишься, будешь «Нико-два».

– Зря ты так, Димыч. Я ведь от чистого сердца.

– Ладно, не дуйся. «Дрон» устроит? Птица такая есть.

– Устроит. – Памперс-Дрон удовлетворённо вы прямился. – Я чего зарулил-то. Внедрился ведь.

– Молодец. Глубоко?

Дрон нахмурил брови:

– У вас сейчас «хаты» не летят?

Теперь брови нахмурил Дима, поправив пальцем очки на носу.

– Есть немного. Ты, случайно, не в «аквариуме» про это услышал? От дежурного?

– Нет, я ж последний раз в том месяце залетал, на День разведчика. Ты Витьку Седого знаешь? Который откинулся недавно с зоны?

– Седой… Это Фонарев который?

– Ну да.

– Знаю. На прописку приходил.

Дима протянул руку к ящичку с ячейками и достал карточку.

– Этот?

Дрон, поизучав фото, утвердительно кивнул:

– Он.

– Так что?

– Я тут в его компашку внедрился. Погуляли даже вместе. Я, Седой, приятель его, бакланистый, как шавка, не помню, как звать. Короче, они на пару «хаты» у нас в районе ставят.

– Точно?

– Точнее не бывает. Вчера в точечном доме ломанули. Видак забрали.